Справа младший лейтенант Сухачёв Павел Петрович (автор). Слева — Иван Чернышов. Село Барабаш, Приморье, 1958 год.
Офицерская переподготовка в приморском военном городке Барабаш в августе 1958 года началась с экипирования нас по последней моде времён Великой Отечественной Войны, в солдатское х/б. Лишь погоны выдали офицерские. Затем собрали всех в Доме офицеров, где перед нами выступил замполит, добродушный с виду подполковник, с пространной беседой на моральные темы. Главный смысл сентенций убелённого сединами бойца идеологического фронта сводился к тому, чтобы мы на время переподготовки напрочь забыли о существовании женщин и вино-водочных изделий. Попутно подполковник с товарищеской откровенностью подробно поведал нам о карах, кои постигнут (он совершенно уверен, немногих) нарушителей воинских Уставов и, боже упаси, нравственности.
Первым пунктом в назидательном перечне фигурировала гауптвахта. Далее предусматривалось предание широкой гласности аморальным «подвигам», с помощью писем на родину «героев» – в военкоматы, по месту работы, на членов КПСС – в родимый партийный орган.
Наконец, для полных отморозков в офицерских погонах могла быть применена крайняя мера, – досрочная отправка домой, с последующим вычетов расходов, связанных с пребыванием на сборах. Включая, конечно, и стоимость проезда в оба конца.
Не обошёл тактичный замполит и тему возможных потерь среди личного состава, связанных с венерическими заболеваниями. Так как местный лазарет принципиально не оказывает медицинскую помощь жертвам необузданной любви, последствия легко можно представить, включив немного воображения.
В общем, суровый адепт аскетизма (все мы любим проявления аскетизма в других), ясно дал понять, что переподготовка – дело не шуточное, не хухры-мухры в курортных местах, а нужное и полезное для нашей необъятной Родины занятие.
Знал, знал страж нравственности, от чего предостерегал. Военный городок располагался в живописном месте, среди зелёных дубрав на берегу прозрачной полугорной речки, петляющей между невысокими холмами, покрытыми густым орешником и другой, явно экзотической, растительностью. При полном отсутствии мошек, комаров и тому подобных гнусов. Эдем, одним словом.
Культмассовые мероприятия собирали немало гражданской публики, большинство, естественно, составляли представительницы прекрасного пола. Смелые декольте, мини-юбки, у некоторых модниц, напоминавшие пояса, поневоле настраивали доблестное запасное воинство на фривольный лад. Широкий выбор, выражаясь сухим официальным языком, спиртных напитков, в местном сельпо и в военторге, придавал набору окружающих соблазнов необходимую завершённость.
Наша жизнелюбивая православная страна, спору нет, являла миру прекрасные образцы воздержания и успешного противостояния мирским соблазнам. Но святые давно канонизированы, хотя, и здесь нельзя не согласиться, за тысячелетнюю историю христианства, их могло бы быть, куда как больше.
Пока же, скорбные лики страстотерпцев скорее иллюстрируют исключение, подтверждающее правило….
Да и утверждение Екклесиаста, полагавшего, что во дни благополучия пользуйся благом — гораздо больше, чем подвиги праведников, воодушевляло бравых воинов запаса. Жертвы в суровой схватке с искушениями становились неизбежными. И жертвы последовали….
Дело было в субботу. В этот день старший лейтенант Фёдор Иванович Кичко, назначенный на время сборов командиром нашего взвода, получил от жены перевод на 400 рублей. А надо сказать, Фёдор Иванович, вступив на командирскую должность, принялся муштровать нас по полной армейской программе, предназначенной для выбивания гражданской дури из голов желторотых новобранцев, с целью скорейшего воспитания из оных настоящих мужчин. (Многие из настоящих мужчин впоследствии частенько, уподобившись роженице из бессмертного фильма, кричат во сне «мама», проснувшись в холодном поту, крестятся, радуясь, что яркие, наполненные кошмарной романтикой, картины первых шести месяцев пребывания в армии, всего лишь сон).
Наши же, вполне резонные ссылки на офицерские чины успешно игнорировались. Да, не май месяц…
Однако вернёмся к субботе. Фёдор Иванович откомандовал до конца, вплоть до уборки территории и традиционной борьбы с сорняками. Затем испарился в неизвестном направлении. Снова гостеприимное лоно военного городка приняло отца солдатам только во вторник к обеду. Со следами великого похмелья на челе, трясущимися руками и красными, словно у окуня, глазами. Видно, перевод был употреблён с большой пользой.
После соответствующих нагоняев и разносов, последовали оргвыводы, вместе с досрочным прекращением полномочий командира взвода, снова сделавшие Кичко очень даже артельным мужиком. Но змей-искуситель продолжал испытывать Фёдора Ивановича. В следующую субботу нам выдали получку….
Когда на разводе на занятия в понедельник утром, новый взводный доложил командиру роты майору Тырышкину, что присутствуют все, за исключением Кичко…, тот с досады матюгнулся, затем подошёл к строю, сердито оглядел нас и недружелюбно поинтересовался:
–Кто знает, где есть Кичко?
Фраза, согласитесь, ассоциируется с пристрастными допросами настоящих партизан, только вместо полагавшегося молчаливого презрения на предложение выдать товарища (плевок в лицо немецкому оккупанту выглядел бы в данных обстоятельствах, по крайней мере, неуместным), с левого фланга немедленно отозвался лейтенант Вятский:
–Я!
–Так… – неопределённо протянул ротный и строго заключил: – Тебе я не доверяю. Пойдёшь за ним со старшим лейтенантом Филиппенко. Возьмёте записку об арестовании и отведёте уважаемого коллегу на гауптвахту. Его, измученный алкоголем и многотрудными постельными упражнениями, организм, явно нуждается в отдыхе, я бы сказал, в продолжительном отдыхе.
После небольшой паузы последовал приговор:
-Суток пять, думаю, будет вполне достаточно.
Немного шокированный отсутствием доверия со стороны ротного, лейтенант Вятский пожал плечами: дескать, начальству виднее. Закончив, в своё время военное автомобильное училище, он хорошо усвоил главный армейский принцип: я — начальник, ты – дурак, ты – начальник, я – дурак. Да и многочисленные грешки, водившиеся за непритязательным лейтенантом, делали вотум командира роты не таким уж и беспочвенным.
Со старшим лейтенантом Филиппенко мы спали на соседних койках, и он потом рассказал мне, как разворачивались дальнейшие события.
Слева Сухачев Павел Петрович (автор), в центре Филиппенко Николай. Приморье, 1958 год.
Пристанищем блудному Кичко служил аккуратненький домик на окраине села. Посыльные застали его на верху блаженства. Он, похоже, только что продрал глаза и сидел за столом, наполовину одетый по форме №1 (трусы и сапоги), сапоги отсутствовали. Стол украшала початая бутылка «Московской» и немудрящая закуска. Рядом нежилась на пуховой постели сдобная боевая подруга старшего лейтенанта.
При появлении нежданных гостей, она без особой торопливости натянула одеяло на нежно – розовый бюст и уставилась на вошедших лениво – оценивающим взглядом.
Самого же Кичко чрезвычайно воодушевило появление однополчан, он кинулся к ним с распростёртыми объятиями, впопыхах уронив стул:
–Здорово, братцы! Ох, и, кстати, же вы! Давайте-ка, присоединяйтесь, обрадуемся на троих! – потащил он их за стол.
–Но, Фёдор Иванович, мы ж к тебе по делу, – счёл нужным правильно расставить акценты Филиппенко и предъявил жизнерадостному пацифисту записку об арестовании.
Кичко бегло вник в содержание документа и ничуть не пал духом.
–Одно другому не помешает, – философски изрёк он. – Гости, – бросив взгляд на стол, – как, впрочем, и рыба за три дня всё равно утрачивают свежесть.
Остаканимся и вперёд, – на винные скла…, прошу пардону, на минные поля!
Здравые суждения опального старлея показались собеседникам вполне уместными. Вятский мигом оказался за столом. Филиппенко степенно последовал его примеру. Домохозяйка жеманно отказалась разделить общую трапезу. Настаивать никто не стал. Покончив с бутылкой, бравая троица решила двигать по назначению. Дружба дружбой, а служба службой.
На прощание, Фёдор Иванович, не моргнув глазом, сообщил даме сердца, что отбывает на пятидневные офицерские учения. Выйдя из хаты, указательным пальцем сверил кокарду на фуражке с линией сизоватого носа, поправил портупею (фуражка и портупея были приобретены в бытность командиром взвода) и важно зашагал впереди конвоиров, выглядевших, куда менее солидно, нежели он. И потому со стороны создавалось впечатление, что не они его ведут, а, наоборот, он старший какого-то офицерского патруля.
Гауптвахта располагалась неподалёку от военторговского магазина. Рядом с магазином имелся хитрый ларёк, торговавший, помимо продовольственных разностей, самой натуральной брагой на розлив. По 80 копеек за литр. Производился этот ядрёный, крепости необыкновенной, напиток из списанной карамели. Не пропадать же добру. И не беда, что от него вставные зубы, даже золотые, чернели.
Естественно, в преддверии чёрной полосы вынужденного пуританства, у Кичко не могло не возникнуть грешной идеи угоститься напоследок ещё и военторговской брагой. Для полноты ощущений. Дельное предложение встретило у подавляющего, в лице лейтенанта Вятского, большинства энергичную поддержку. Филиппенко примкнул на правах воздержавшегося.
Троица, со знанием дела, заняла исходную позицию в прибрежных кустах. Поближе к речке и подальше от посторонних глаз. В ларёк вызвался сходить самый молодой и скорый на ногу лейтенант Вятский. Вскоре он вернулся с трёхлитровой банкой браги и тремя стаканами, одолженными у продавщицы, под честное офицерское слово.
Банка быстро опустела. Последовало вполне резонное предложение повторить. Повторили.
Моря стремительно мелели, на глазах превращаясь в лужи. Радость же, наоборот, переполняла и требовала выхода; Вятского и Кичко потянуло на подвиги. Дружным дуэтом они грянули популярную: Здесь под небом чужим….
–Тише вы! – Попытался остановить водопад радости, извергнувшийся из широких славянских душ, не потерявший ощущения реальности Филиппенко, – Патрули же рядом.
–А, чихали мы на патрули! – Бесшабашно заявил, вошедший в раж, Вятский.
Справедливо полагая, что столь бурное застолье добром кончиться не может, Филиппенко вручил ему записку об арестовании, сам же поспешно ретировался в казарму. Позорно дезертировал.
Чувство долга, несмотря на ещё одну, опростанную уже только на двоих, банку, привело Вятского и Кичко на гауптвахту.
Где они предстали перед изумлённым дежурным офицером, старательно тараща глаза, усердно и бережно подпирая друг друга. Заветы графа Суворова: Сам погибай, а товарища выручай не канули втуне. Попытки с видом лихим и слегка придурковатым доложить о доставке арестованного, лейтенанту Вятскому удались не в полной мере. Вернее сказать, за исключением демонстрации придурковатости, не удались вовсе.
Дежурный офицер, по достоинству оценив стойкость представителей запасного контингента, позвонил майору Тырышкину.
–Слушай, у меня тут появились твои два архаровца, – сдерживая смех, сообщил он. – На одного есть твоя записка об арестовании, а второй пытается выговорить слово сопровождающий.
–Фамилия второго, случайно, не Вятский? – Заинтересовался Тырышкин.
–Точно так, Вятский. – Подтвердил прозорливость ротного дежурный офицер.
–Смело сажай обоих! На второго сейчас пришлю записку об арестовании.
Вскоре в офицерских апартаментах гарнизонной гауптвахты громко раздавался мужественный храп резервистов….
Сухачев Павел Петрович (1930-1993), почетный гражданин города Асино.